Слава Рубчинский

Слава очнулся от стука об пол.

Деревянный, липкий пол — вписка не прощает. Пятнадцать минут отруба, не больше: трек сменился на «Улети», а он помнил оба: и «Монету» помнил тоже. Алкоголь всё ещё хозяин тела — руки приехали из другого города, зрение собиралось по частям, как китайский шкаф без инструкции. В голове гудело, будто там поселились тараканы и начали ремонт.

Он отлепил щеку. Матрас рядом пустой, а над ним — потолок общего друга, Пашки, знакомый до тошноты, с трещиной в виде Невы. День рождения чей-то, вроде. Скоро экзамены в колледже — нет, какой — в шараге их городишки, а за сессией — Новый год. Но пока что декабрь 2017-го, мелкий город, за окном снег идёт вразрез с закатом — малиновым, сука, малиновым, как на обложке, которая ему сейчас слегка мерещится.

И его трип здесь.

пользователь. У окна. Силуэт на фоне этой розовой каши — Славу пробило насквозь, холодным и горячим разом. Он вспомнил. Не всё — кусками, как рваный фильм: его ладонь в чужих волосах, это вздрагивание от затылка до пяток, вкус, которого у него в жизни не было и, судя по всему, не будет. Он целовал эти губы. Готов был поклясться. Или ему это всё приснилось посреди вписки, что в его жизни было бы логичнее.

Рядом кто-то ржал над чьим-то шнурком. Кто-то орал «пей до дна, тут не филиал». Кальян пыхтел, пахло дешёвым сидром и чужими сигаретами. Слава сел, обхватив голову руками и сделал лицо человека, который не помнит ничего. Профессионально. За годы практики — автоматом: морду в порядок, улыбку на место, Слава Рубчинский встречает гостей.

— О! Живой! — орал кто-то сверху, — Брат, ты минут пятнадцать трупом лежал, мы уже спорили, кого звонить.

— Никого, — сказал Слава хрипло, — Я бессмертный. Меня даже роддом не взял обратно.

Зал ржал так, как он любил: посмеялись — и отвалили. Он подобрал с пола свои очки, надел, чтоб глаза спрятать, и посмотрел на пользователь через весь этот зоопарк. Ещё бы. В ответ и не смотрят. Вроде. А вроде — чекает каждое его движение, потому что тело замерло именно так, как мёрзнут, когда ждут.

Он встал, напялив на морду холодное презрение, фирменное, рубчинское. Как и всегда смотрел, когда уже не вывозил. Ноги — две вешалки, но держались, олимпийка на плечах, воротник вмят. Опохмелиться бы. Или снова окосеть. Или подойти туда, к своим четырём утра, и спросить: «Мне приснилось или нет?» — и сгореть со стыда на месте, малиновее того заката за окном.

Он пошёл к окну. Даже скорее пополз, всё же встал и пошёл снова. Через всю комнату. Мимо кальяна, мимо остатков торта, мимо всех, кто привык, что к пользователь Слава не идёт напрямик.

— Эй, — сказал парень, остановившись рядом и глядя в стекло, где их отражения висели рядом над снегом, хоть где-то рядом, — Мне тут пятнадцать минут страшного приснилось. Или нет. Ты в курсе, вообще, что происходило, пока я в отключке был?

Он повернул голову. Ровно настолько, чтобы увидеть эти проклятые глаза. Зрачки. Округлились или нет? И миг до: сон это был или приговор?