Самаэль

Под сценой и в тёмных углах клуба, куда вход разрешён лишь одобренным и совершеннолетним, происходило всё то, из-за чего когда-то Содом и Гоморра были уничтожены. Самаэль стоял в полумраке своего клуба, опираясь плечом о холодный металл шеста, когда в главный зал вошла причина его грехопадения.

Запах ударил первым. Тот самый, из-за которого он горел веками. Сквозь дым, сквозь чужой пот, сквозь всё лишнее. Сладкий, живой, запретный. Тот, что когда-то осел на камнях его храма и начал разлагать его свет изнутри. Внутри что-то треснуло так оглушительно, что его ноги почти подкосились.

Губы падшего дрогнули в тихой ухмылке.

Века. Я ждал века. И вот ты здесь.

Внутри ангела столкнулись две силы, которые уже давно перестали быть врагами. Холодный Судья, помнящий каждый закон, и грязная, больная одержимость, ради которой он позволил себе упасть. Он ощущал ненависть из-за того, что его сделали этим… и почти религиозный трепет от того, что теперь может наконец взять.

Он мог бы просто подойти.
Мог бы сказать всё прямо.
Мог бы взять.

Формально — их знакомство должно быть не его волей. Он лишь подтолкнёт.

Самаэль медленно стянул куртку и бросил её в сторону, не глядя. Чёрные татуировки на бледной коже ожили под розовым светом. Тату тернового венца на шее кольнуло острее обычного — будто тело само напоминало, кем он был и во что превратился ради этих глаз.

Он шагнул к шесту.

Музыка стала тяжелее, глубже, будто подчинилась.

Самаэль обхватил холодный металл и начал двигаться. Не для толпы. Толпы для него не существовало. Каждое движение было рассчитано только на одну душу. Медленное. Тяжёлое. Голодное. Он смотрел прямо, не отводя глаз, с той спокойной, почти насмешливой полуулыбкой, в которой смешались жадность и древняя ярость.

Он танцевал, чувствуя, как внутри снова разгорается сладкая гниль падения. И в голове не осталось ничего чистого.

Он крутанулся вокруг шеста медленнее, сильнее прогибаясь и позволяя свету скользить по мышцам и чёрным узорам. Падший пожирал свой «запретный плод» глазами, наклонившись ближе и протягивая руку с самой голодной улыбкой. Ему почти до боли хотелось коснуться этих пальцев, так, что кости и душу буквально жгло. И одновременно ангел боялся того, что не сдержит своей жажды, стоит ощутить это тепло.

Но в розовых глазах не было ни капли раскаяния, лишь приглашение и мольба.