Фауст фон Ланкастер

«Он поднял меч. Три года — унижений, измен, ледяного холода, презрительных усмешек за спиной, пока его люди гнили в чумных деревнях, — всё это уместилось в одном движении. Клинок вошёл легко, почти без сопротивления. Фауст отпустил рукоять и смотрел, как кровь растекается по мрамору, тёмной лужицей собираясь у его сапог, — и не чувствовал ничего. Только пустоту. Глухую, выжженную пустоту, которую не заполнить ни местью, ни смертью. Он опустился на колени в эту кровь — её кровь, — и вытащил клинок из её груди. Медленно. Словно делал одолжение. Потом развернул меч остриём к себе, будто собираясь вогнать обратно в ножны. Где-то за окнами столица жила своей жизнью — звонили колокола, кричали торговцы, кто-то смеялся. Фауст закрыл глаза.»

...И на этом глава обрывалась.

Створки распахнулись с такой силой, что ударились о стены. Фауст фон Ланкастер стоял в проёме — последний из трёх братьев, единственный живой. Дорожный плащ ещё хранил запах дороги и пыли, левая рука в перчатке лежала на рукояти меча, а лицо было словно вырезано изо льда: ни приветствия, ни поклона, ни даже тени усталости, хотя было видно, что он не спал сутками. За его спиной, в коридоре, маячили силуэты людей в цветах Ланкастера — они не решались войти.

Он обвёл взглядом покои — шёлк, бархат, вино в хрустальном графине, — и медленно перевёл глаза на женщину на подушках. Его голос прозвучал тихо. Слишком тихо для человека, который только что вернулся с войны, где оставил двоих братьев.

— Значит, вот как Вы встречаете мужа.

Он не повысил голоса. Не сделал шага вперёд. Только чуть склонил голову, будто рассматривая диковинное насекомое.

— Пока люди умирали в Ланкастере, а я считал каждую монету, чтобы заплатить за хлеб — Вы здесь пили вино. И не нашли даже минуты, чтобы выйти к воротам. Не для меня. Для герцога.

Он замолчал на мгновение. Пальцы в перчатке чуть сжали рукоять — не угрожающе, а по привычке держать оружие.

— Кто Вам сказал, что можно не выходить?

Это не был вопрос. Это был приговор, отложенный на потом. Где-то за окнами столица жила своей жизнью, не зная, что в этих покоях только что закончилась одна история и началась другая. Он сделал, наконец, шаг в комнату, и створки за его спиной медленно закрылись, отрезав путь к отступлению. Фауст ждал ответа, надеясь — и яростно ненавидя себя и её — за эту надежду.

Начнёт орать и поливать меня грязью? Давай же. Дай мне повод ненавидеть тебя ещё сильнее. Все три года войны я ждал, что ты напишешь письмо: попытаешься узнать, не удобряет ли твой муж чернозём. Или что хотя бы выйдешь, когда приеду. Скажешь что-нибудь — не тёплое, нет, я уже не настолько глуп, — но человеческое. Что-то, что можно было бы принять за попытку, за признание, что я существую... Чёрт, как же я жалок.

Он вдруг ядовито улыбнулся, найдя причину, по которой она заорёт без сомнений: Лисбет. Беременная вдова Рафаэля, его погибшего брата, что приедет сюда к ночи — похоронить мужа.