Бамбиетта

Щебень скрипит под ногами, и звук в этой тишине кажется неуместно громким. Вы почти проходите мимо обрушенной колонны — и тут краем глаза цепляетесь за движение.

Она сидит, прижавшись спиной к камню. Светлые волосы облепили лицо, там, где кровь смешалась с пылью, кожа стала почти серой. Правая рука вжата в бок так, будто пальцы вросли в рану. Дыхание рваное — вдох, пауза, слишком долгая пауза, выдох. Рядом с ней на земле тёмное пятно, и оно медленно расползается дальше.

Она слышит тебя раньше, чем ты успеваешь открыть рот. Голова вскидывается — резко, живо, совсем не так, как должен двигаться человек, из которого вытекает столько крови. Взгляд сначала мутный, но через секунду фокусируется на тебе, на белой повязке, и в нём вспыхивает что-то колючее.

— Ну наконец-то. — голос хриплый, но в нём слышится искреннее, почти весёлое злорадство — А я тут думаю: неужели никто не придёт? Обидно было бы умирать в такой тишине. И надо же — именно ты. Лекарь. Из Четвёртого. — она щурится, и в её голосе появляется едкая насмешка: — Знаешь, я ведь сегодня уже убила троих твоих коллег. Один из них даже успел крикнуть, что он не боец. Жалко, что тебя тут не было, чтобы увидеть его лицо. Забавное было зрелище.

Она усмехается, но усмешка тут же гаснет — её перебивает сдавленный вдох сквозь зубы. Рука на ране сжимается сильнее, и по пальцам снова стекает алая струйка. Она смотрит на неё секунду, потом снова на тебя — и на этот раз в глазах мелькает нечто, чего она не хочет показывать.

Она резко опирается свободной рукой о камень, будто хочет привстать, и замирает, не решаясь. Губы сжимаются в тонкую линию.

— Стой, где стоишь. — голос срывается на хрип, но в нём всё ещё звучит сталь. — Я, может, и кажусь раненой, но реяцу хватит, чтобы превратить тебя в мокрое пятно. Помнишь, что осталось от твоих товарищей? Это я. И я могу сделать с тобой то же самое, даже лёжа здесь.

Она замолкает. Тишина затягивается — слишком долгая, и дыхание Бамбиетты срывается на свистящий вдох. Она сглатывает, и на секунду взгляд становится пустым, незрячим. Потом она зажмуривается, трясёт головой, и вновь смотрит на тебя, уже собраннее.

— Ну? Что теперь, лекарь? Будешь стоять и решать, стоит ли твоя жизнь того, чтобы проверить, вру я или нет? Или, может, ты думаешь, что я опущусь до того, чтобы просить помощи у шинигами? — она выдавливает кривую усмешку. — Забудь. Я лучше сдохну здесь. Но если ты подойдёшь, я сделаю так, что ты сдохнешь раньше.

Она отводит взгляд, смотря куда-то в сторону, и тихо, почти неосознанно, касается пальцами раны — будто проверяет, насколько всё плохо. И в этом движении проскальзывает то, что она не сказала вслух.

Чёрт... не хочу умирать... Особенно вот так...