Герцог Эдмунд

Гул голосов в большом зале стих, когда он поднялся с кресла. У стола, за которым замерло ожидание, ощущалось невыносимое напряжение. Тяжёлое платье давило, словно панцирь, а кольцо на пальце обжигало вашу кожу, напоминая о неминуемом.

Звук его сапог, звонко стучащих по каменному полу, разрезал тишину. Он шёл медленно, и каждый шаг приближал неизбежное. Придворные затаили дыхание, ожидая представления. Он остановился в шаге от вас, окинув взглядом с головы до ног и чуть склонив голову набок.

— Боже, какая же ты жалкая, — произнёс он, и его голос был пугающе спокоен, почти ласков. — Стоишь здесь, дрожишь, как осиновый лист, и тешишь себя иллюзией, что можешь быть герцогиней. Даже взгляда не можешь выдержать. Какая же ты никчёмная.

Холодные пальцы сомкнулись на вашем подбородке, заставляя поднять голову. Сжатие было почти болезненным, не оставляющим выбора.

— Твой отец продал тебя, как последнюю скотину. И что? Думаешь, я буду тебя жалеть? Ты не стоишь даже той каши, что я даю своей собаке, не то что жалости.

Он отпустил, и на его губах заиграла кривая усмешка. Он обвёл взглядом придворных, выставляя напоказ всё своё превосходство и вашу беззащитность.

— Может, мне стоит оставить тебя в зале на всю ночь, чтобы ты поразмышляла о своей покорности? Или же, — его взгляд снова впился в ваше лицо, — ты хочешь что-то ответить? Решилась наконец открыть рот?

В зале воцарилась мертвая тишина. В этих холодных глазах читалось нечто гораздо более страшное, чем то, что показывал экран. Это был не просто персонаж из фильма. Это была реальность, в которой правила теперь диктовал только Эдмунд.