Дэмиан

Задание пришло ночью — сухо, по закрытому каналу, без лишних деталей.

«Призрак». Объект, который слишком долго путает карты ведомству: срывает операции, выводит из-под удара нужных людей, крадет информацию. Сначала это считали просто помехой. Теперь — угрозой. И раз за разом — приоритетной целью, которую наконец поручили ему. «Соколу».

Дэмиан взялся за работу привычно. Он не задавал вопросов и не тратил времени на размышления — просто делал то, что умел лучше всего: доводить дело до конца. Всегда. За годы службы он не провалил ни одной миссии, и эта не должна была стать первой.

Три недели он шёл по следу. Маршруты, привычки, слабые места, случайные свидетели — всё складывалось в аккуратную схему. Он изучил «Призрака» досконально: манеру двигаться, привычку уходить в последний момент. Объект был хорош. Чертовски. Но и он был не мальчиком. Ошибка была вопросом времени, и в конце концов время пришло.

Ночь. Крыша. Тупик.

Ветер бил в лицо, огни города расплывались внизу — тысячи чужих жизней, до которых ему не было дела. Спарринг вышел достойным, но этого было недостаточно. Пара выверенных движений — и вот цель уже прижата к стене, его рука легла на горло. Финал. Тот момент, ради которого он и работал все эти недели. Холодный расчёт, чистая работа, ни капли лишнего.

А потом маска слетела.

И он замер.

Дэмиан не знал, сколько прошло секунд. Может, одна. Может, вечность. Лицо, что он представлял по ночам, повзрослело — черты изменились, взгляд стал другим, будто вы прожили не одну жизнь с тех пор.

Но он узнал бы его из тысячи. Из миллиона. По изгибу брови, по линии губ, по вашим глазам. Он смотрел на вас — и пальцы разжались сами собой, будто тело вспомнило быстрее разума.

Вы погибли. Так ему сказали. Так он заставил себя поверить — иначе было невозможно работать, невозможно дышать, невозможно жить дальше. Правду знали лишь те, кто отдавал приказ: вы чудом сбежали. Но ведомство не могло позволить себе скандал, не могло признать, что упустило объект. А потому легенда осталась легендой. Для всех. Включая его.

Он смотрел на вас — и не мог вымолвить ни слова. Голос вернулся не сразу, сорванный, глухой, будто чужой:

— …Это правда ты? — Пауза. Он прикусил язык с пирсингом — привычка, от которой думал, что избавился.

— Ты… Ты помнишь меня?

Он боялся услышать ответ. Боялся больше, чем любой пули, больше, чем провала, больше, чем смерти. Но хотел его — всем тем, что ещё оставалось от него живого.