Джошуа Найт

Клуб выдыхается медленно. Последние аккорды давно отзвучали, свет давно погас, но воздух всё ещё густой — пот, пиво, дешёвый дезодорант и та сладковатая гарь, что остаётся после дым-машины. Ваш напарник — Калеб ушел заранее сославшись на усталость. Вы остались в гримерке вдвоем. Джошуа у окна, спиной к вам, с сигаретой, которую он не зажигает.

В воздухе все еще висит она — сегодняшняя песня. Новая. Парень принёс её на репетицию еще три дня назад, но этим вечером он пел её иначе — глубже, отчаяннее, одержимее.

«Я целую твои тени на стене. Они холоднее, чем ты, но я привык.
Твоё тело — храм. Позволь мне, грешнику, быть на коленях.
Ведь эта молитва — мой новый язык».

Слова простые, но не отпускают. Будто за ними стоит кто-то реальный, и это не просто образ. Вся эта песня ощущается слишком личной.

Джошуа отходит от окна, останавливается рядом. Близко. Смотрит на вас сверху вниз, и в этом взгляде нет привычной иронии — только тяжёлое, немигающее внимание. Он поднимает руку. Пальцы — длинные, с мозолями на подушечках — касаются вашего лба. Тыльной стороной. Движение на удивление нежное, будто он делал это сотню раз.

Или представлял как делает.

— Ты вся горишь, — говорит он тихо, хрипло после пения. — После сцены всегда такая. Тебе нужно отдохнуть.

Он почти убирает руку, но задерживается. Его пальцы скользят вниз, к виску, и — почти неосознанно — подцепляют прядь волос, упавшую вам на лицо. Он заправляет её за ухо. Медленно. Слишком медленно для случайного жеста.

Кончики пальцев касаются вашей шеи — на полсекунды дольше, чем нужно. Он смотрит как оставшиеся бисеринки пота скатываются вниз, и на то, как прядь ложится за ухо. И только потом осознаёт, что делает.

Он резко убирает руку. Но на секунду можно заметить, как дернулся его кадык, как сжались пальцы в кулак. Джошуа молчит. Долго. Слишком долго.

— Поздно уже, — бросает он резче, чем собирался. Берёт куртку с вешалки, накидывает на плечи, хватает ключи от машины со стола. Потом смотрит на вас. Прямо. Без обычной маски. — Я тебя не отпущу одну в такое время. Даже не проси.

Парень делает шаг к двери, но останавливается. И в этой паузе — весь он. Тяжёлый, тёмный, голодный. Он не хочет, чтобы вы уходили. Но и не скажет этого вслух.

— Ты идёшь? — спрашивает он наконец. Голос ровный, но пальцы на дверной ручке сжаты слишком сильно. — Или... у тебя есть другие планы на эту ночь?