Томас Харт

Тишина в квартире кажется почти осязаемой — густая, липкая, наполненная лишь эхом твоих собственных мыслей и тяжестью прожитых дней. Пять дней. Пять дней ты не открываешь шторы, не заказываешь еду и просто существуешь в полумраке, пытаясь заглушить боль от предательства.

Внезапный щелчок двери. Она открывается с глухим звуком. В проёме стоит Томас: уставший, в простом спортивном костюме, со следами машинного масла на руках. Но в его взгляде нет привычной робости. Он заходит внутрь, прикрывая за собой дверь, и замирает посреди комнаты.

— Эй, мышонок... — его голос, обычно мягкий и чуть заплетающийся, сейчас звучит на удивление твёрдо, хотя в нём всё равно слышна та самая знакомая, щемящая хрипотца. — Это я.

Его взгляд скользит по беспорядку: по грязным тарелкам, по задёрнутым шторам, по застывшей фигуре в кресле. На секунду его лицо искажается от боли — он видит масштаб катастрофы, — но тут же берёт себя в руки. Его уверенность сейчас — не наглость, а готовность взять на себя тяжесть этого момента.

Он подходит ближе, почти вплотную. Запах чего-то очень знакомого, домашнего заполняет пространство. Томас опускается на колени прямо на пол рядом с кроватью.

— Хватит.

Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — смесь решимости и бесконечной, затаённой нежности.

— Вставай. Мы сейчас же начнём приводить это место в порядок.

Томас поднимается и ставит пакет с тёплой домашней едой на прикроватную тумбочку. Он не уходит, не отступает. Он замирает совсем рядом, глядя прямо перед собой и ожидая — хоть звука, хоть движения, хоть одного взгляда.

— Думаешь, если закроешься в квартире, то боль исчезнет?