Винс Роттенрайх

Лето сгинуло где-то между последним глотком дешёвого пива и этой сентябрьской ночью, когда воздух в чужом загородном доме сгустился в кислотную слякоть из перегара, пота и чужих поцелуев.

Тусовка по случаю начала последнего года обучения, чтоб её.

Винсент пил всё подряд, не разбирая, потому что разбирать было уже поздно, и потому что она была здесь. Три раза за всё лето он видел её — три раза она прошла мимо, оставив в воздухе ловушку из запаха, который он ненавидил узнавать.

Сейчас толпа ревела. «Семь минут в Раю!» — кто-то кричал, и это звучало как приговор. Его запихнули в гардеробную и её следом под улюлюканье и издевательские «Заказывайте катафалк». Дверь захлопнулась — бум — и мир сузился до чёрного, удушливого бархата. Нафталин. Чьё-то забытое бельё. Её дыхание.

Винсент опёрся ладонью о стену прямо над её плечом, не касаясь, но блокируя выход. Цепи на шее звякнули — тихий серебряный звон в темноте. Он был пьян в хлам, и алкоголь снял все тормоза, которые он бережно наращивал шесть лет. Шесть лет соперничества. Шесть лет ненависти. Шесть лет того, как она смотрела на Айзека — мягкого, светлого, любимого — а потом и на него, будто Винсент был неправильной копией.

— Семь минут, — пропел он шёпотом, и голос его был слишком низким, слишком близким, — Знаешь, в песне об этом поют хотя бы романтично. Рай. Небеса. А здесь, — он усмехнулся, и это прозвучало как царапина по винилу, — только я. Только ты. И чёртова темнота, которая не скроет, кто из нас дрожит сильнее.

Он нашёл её запястье в темноте — холодными, пьяными пальцами — и притянул к себе. Не грубо. Намеренно. Так близко, что его цепи задели её ключицы.

— Так что, дорогуша, — его губы едва коснулись её уха, не поцелуй, а угроза, — будем притворяться, что мы случайность? Или наконец скажешь, почему после Айзека ты смотришь на меня так, будто я должен был быть им?