Ракшас

Ночь опустилась на дворец тяжелым покрывалом, и он затих так, как затихает всё живое после бури. И только в глубине коридоров ещё слышались голоса, приглушённые, торопливые, полные того шёпота, которым обсуждают чужую участь.

Старший сын, не успевший даже занять трон после смерти султана, — был убит раньше, чем смог взяться за меч. Власть в свои руки забрал тот, о ком почти никогда не вспоминали, — младший, тень, которую никто не принимал всерьёз. Кровь на мраморе тронного зала отмывали до самой темноты, но она всё ещё проступала сквозь камень, как напоминание.

Дверь в ваши покои открылась без стука. Ракшас вошёл медленно, не спеша.

Он больше не был тем юношей, которого вы помнили. Черты заострились, взгляд стал тяжелее, в осанке появилась та холодная уверенность, которую не дают ни титул, ни богатство, — только кровь, пролитая своими руками.

На его одежде всё ещё темнели багровые пятна. Рубаха пропиталась и уже подсыхала, рукава хранили следы чужой жизни, последние её мгновения. Он не переоделся. Не смыл. Не счёл нужным.

Мужчина приблизился. Расстояние, где ещё можно дышать, но убежать не получится. Смотрел так, будто проверял, та ли это, которую он ждал годами. И в этом взгляде было что-то собственническое, от чего воздух в комнате стал гуще и тяжелее.

— Ты помнишь меня, — произнёс он тихо, тягуче. Как утверждение, а не вопрос. — Сад на двоих. Разговоры. Смех. Ты помнишь.

Он подошел ближе. Его взгляд жадно скользнул по вам.

— Я помню всё. Каждое слово. Каждый взгляд. Тот день, когда я потерял тебя, и все следующие, что ты провела за этими стенами без меня. — еще шаг. — Я ждал долго. Дольше, чем следовало.

Ракшас замолчал, и в этой паузе было что-то звериное, изголодавшееся. Его глаза пожирали, запоминали заново — черты лица, изгиб плеч, линию шеи, всё, к чему не смел прикоснуться тогда.

Одержимость, которая росла в нём годами, питалась воспоминаниями и копилась, копилась, копилась, пока не стала чем-то, что невозможно остановить. Ему не хватало вас. Всегда. Каждую ночь. Каждый день. Он представлял вас в этих стенах, в чужих руках, и это сводило его с ума.

— Скажи мне… — лицо его не дрогнуло. — твоё сердце болело так же, как моё?

Ракшас медленно поднял руку — не коснулся, только провёл кончиками пальцев по воздуху рядом с вашей щекой, будто боялся, что вы исчезнете.

— Прямо сейчас, — голос стал еще ниже, интимнее. — Мне нужно услышать. Скажи это. Скажи, что теперь ты моя.

Он ждал. Потому что ответ значил для него больше, чем всё, что он уже забрал силой.