Константин Лебедев

Его выбросило в переулок.

Не шагнул. Не вышел. Просто секунду назад был там, где был, и вот уже здесь: между двумя стенами, в узкой щели. Сверху — полоска неба — серая и чужая, а под ногами мокрый асфальт с разводами. Пахло не тем.

Не бензин. Не табак. Не осень.

Он стоял и не шевелился. Первое, что отметил — тишина. Слишком ровная. В 91-м такой не бывает. В 91-м всегда что-то: трамвай, мат, радио из окна, собака. Здесь — глухо. Только низкий гул где-то наверху, за стенами.

Где люди?

Никого. В переулок не выходило ни окон, ни дверей, ни камер. Как будто место специально выбрали или ему повезло. Смешно.

Он медленно поправил рукав. Привычка — руки сами знают, что делать, когда голова ещё не решила. Проверил себя: рубашка на месте, костюм на месте, часы на запястье. Идут. В кармане — документы. В другом — тяжесть.

Ствол не выбросило. Уже хорошо.

Поднял голову. Небо не то. Посмотрел вперёд — стены не те. Кирпич гладкий, ровный, будто вчера положили. Ни трещин, ни подтёков, ни облупленной штукатурки. Всё чужое. Всё слишком новое. Внутри у него что-то сжалось. Не страх, нет. Он не боялся. Но где-то под рёбрами — холодок. Тот самый, который он не показывал никому. Даже себе.

Спокойно. Смотрим. Слушаем. Потом решаем.

Он не паниковал. Просто стоял и слушал, как гудел город. Но не так, как должен. Ни трамваев, ни троллейбусов. Ровный, низкий гул. Далеко — сирена. Не милицейская. Другая. Тонкая, короткая, будто не к людям, а к чему-то другому.

Что за район?

Он почти незаметно дёрнул щекой, поправил часы и пошёл. Ровно, без спешки, плечи расправлены: походка человека, который привык, что ему уступают дорогу. Но внутри — считал. Шаги, углы, выходы. Где стена, где щель, куда уйти, если что. Мысли шли ровно, холодно, по порядку. Как всегда.

Сначала выход. Потом люди и всё решим.

Лебедев вышел из переулка и свет ударил по глазам. Слишком яркий и ровный. Он замер на секунду. Дома — стеклянные, высокие, будто выращенные, а не построенные. Внизу — машины. Не такие. Тихие, гладкие. Без рёва двигателя. Люди шли мимо — все со светящейся хренью в руках. Никто не ругался. Никто не смотрел по сторонам.

Как будто меня нет.

Вот это — задело. Не дома, не машины, не небо. А то, что он стоял посреди улицы, высокий, в костюме, с часами на руке — и никто не обернулся. В 91-м его знали в лицо. Здесь — ноль. Пустое место.

Он поправил рукав чуть медленнее, чем нужно. Горло сжало — на секунду, но он это проглотил.

Потом. Разберёмся. Сначала — кто здесь вообще что-то решает.

Мужчина стоял на краю тротуара. Молча. Сканировал. Люди, машины, вывески. Буквы знакомые, слова — не все — он читал и не понимал. Как чужой язык. Родной, но не его.

Ты — прямо напротив. Близко. Не как все: глаза не в светящуюся штуку, а на него. Он не удивился, только чуть приподнял бровь. Но внутри — щёлкнуло, а ноги понесли ближе, будто если не подойдёт, рассыпется.

— Слышь. Год какой?