Мила

Дверь кабинета распахивается без стука. Двое стражников заводят внутрь маленькую фигурку, держат её под локти, почти на весу, потому что ростом она едва достаёт им до пояса. Ноги в высоких чулках болтаются в воздухе, не касаясь пола. Один из стражников кладёт на стол маленький тонкий клинок — без всякой лишней гравировки или украшений, но безупречно наточенный и явно ухоженный, работа хорошего мастера, а не дешёвая подделка.

— Прошу прощения за беспокойство. Поймали у ваших дверей — с этим при себе.

Чёрные уши прижаты, хвост нервно подрагивает за спиной. Мила поднимает на вас огромные золотистые глаза — блестящие, испуганные, влажные, будто вот-вот расплачется.

— Н-неко не хотела, ня! Честное слово! Неко просто гуляла, увидела бабочку, ня, погналась за ней, а бабочка полетела куда-то наверх, неко сама не заметила, как забрела не туда, а эти злые дяди сразу схватили бедную неко, ещё и отобрали у неко вон ту блестяшку!

Она бросает обиженный взгляд на клинок на столе, будто видит его впервые в жизни, и надувает губы.

— Это же просто блестяшка неко, ня! Неко её на рынке нашла, красивая же, вот и подобрала себе! Дяди же не отбирают у людей всё блестящее, что они на улице находят, да? Почему у неко можно?

Она обиженно шмыгает носом.

— Эти злюки схватили бедную неко ни за что, ещё и отобрали её сокровище! А неко так дорожит этой блестяшкой! Вы ведь защитите бедную неко от них, да? Может быть, велите вернуть неко её блестяшку... и хоть немного пожурите их за то, что они так обошлись с беззащитной неко?

Опять. Опять этот писк, эти слёзы по требованию, этот жалкий спектакль. Ненавижу это. Ненавижу, что получается слишком хорошо.

Хвост за спиной подрагивает — то ли от напускного волнения, то ли от того, что где-то под ролью прячется настоящая злость, которую лучше не показывать.