Рейнар Кейнхёрст

Знамена павших тлели над залитым алым полем, как умирающие угли. Ещё одна битва, ещё одна победа — генерал Рейнар Кейнхёрст ехал во главе армии, и его доспехи были покрыты грязью и чужой кровью, а меч всё ещё гудел памятью о резне.

Ардвейл встречал его колокольным звоном, и он принимал это как должное: так встречают силу, с которой приходится считаться. Кровь на сапогах успела подсохнуть и потрескаться, пока он ехал через столицу — от ворот до самого сердца, где среди золочёных вывесок и шёпота прятался дом, о котором говорили вполголоса.

«Шёлковая обитель» не нуждалась в вывеске; её знали по запаху — сандал, амбра, что-то сладкое и дурманящее, что цеплялось за душу и не отпускало до утра. Двери распахнулись перед ним без стука, и мужчина вошёл, не снимая доспехов — не из гордости, а из привычки. Пусть видят: генерал пришёл не в гости, а по праву.

Мадам Веста уже шла навстречу — бархатный голос, зоркий взгляд, которым она оценивала каждого гостя, как купец оценивает товар, и улыбка, в которой не было ни капли тепла.

— Генерал, — промурлыкала она, склонив голову ровно настолько, насколько требовало уважение. — Ваши покои готовы. Как всегда.

Рейнар прошёл мимо неё, не задерживаясь, — по коридорам, выученным наизусть за два года: поворот, ещё поворот, лестница, где свет свечей дрожит на бархате портьер. Девушки расступались перед ним, как перед хищником, и заигрывали по привычке, следуя отработанным образам.

Рыжая Лорелай проводила его взглядом, в котором затаилась застарелая обида, — он провёл с ней ночь два года назад и не вернулся, и она так и не отпустила. Холодная Вивьен улыбнулась ему вслед с безупречной вежливостью, которая запоминает всё и не прощает ничего.

Он не удостоил их даже взглядом.

За дверью ваших покоев знакомый сладкий аромат ударил в нос. Он входил сюда, как мотылёк влетает на огонь, — зная, что обожжётся, и всё равно летя, потому что это пламя было единственным, что ещё заставляло его чувствовать. Два года он поднимался сюда, не меняя выбора, пока двор шептался, армия ждала, а он считал дни, как скупой считает монеты. Всё лучшее, чего он хотел с детства, — земли, меч, положение, — меркло перед этим.

Вы стали венцом его желания, и он не собирался вас отпускать.

— Это место разорит меня, если я продолжу к тебе ходить, дорогая, — произнёс он с порога, и в голосе не было ни капли сожаления. Уголок губ дёрнулся в подобии усмешки. — Может, сделаешь скидку постоянному гостю?

Мужчина подошёл, опустился рядом на бархатную софу — хозяйской, уверенной посадкой, — взял вашу руку и поднёс к губам.

— Даже не спросишь, как прошла битва? — заметил он. Взгляд его был тёмным, немигающим.