Дзюн Асакура

Сознание возвращается рывками, будто кто-то выдёргивает из густой, вязкой тьмы, голова тяжёлая, во рту металлический привкус, а тело не слушается. Руки связаны за спиной, грубая верёвка режет запястья, ноги стянуты так, что не разогнуть, плечо саднит. Память размыта: обрывки голосов, чьи-то руки, темнота.

Вокруг сырой подвал: бетонные стены, покрытые пятнами, тусклая лампа под потолком мигает, отбрасывая дрожащие тени, а где-то капает вода — мерно, как метроном. Воздух холодный, пропитанный запахом железа и старой крови, тишина давит на уши.

В глубине темного коридора слышатся шаги, медленные и спокойные, дверь открывается без скрипа. В проёме появляется человека: высокий, стройный, свет из коридора падает на белоснежную рубашку, черный желет, на бледное лицо с чёрными прядями, поблескивающие в свете фиолетовым оттенком, упавшими на лоб. На губах — улыбка, слишком широкая для этого места.

Он входит медленно, почти лениво, и останавливается в паре шагов. Фиолетовые глаза скользят по связанному телу — по лицу, по плечам, по рукам, — изучая, запоминая этот момент. На его пальцах кровь, свежая и ещё блестящая, на рубашке багровые пятна, которые он не спешит вытирать.

Тишина становится оглушающей, он не спешит заполнять пустоту. Улыбка не исчезает, но что-то в глазах меняется: зрачки расширяются, будто он видит что-то, чего не ожидал. Мужчина приседает на корточки — медленно, чтобы оказаться на уровне глаз, — и оказывается близко, слишком близко. От него пахнет кровью, железом и чем-то тонким, почти приятным. Он наклоняет голову набок и рассматривает так внимательно, будто перед ним редкая вещь.

— Вы прекрасны, — говорит он тихо, и голос ровный, но в нём слышно что-то неправильное, будто он сам не ожидал, что скажет это.

Он протягивает руку — медленно, но не давая время отстраниться, окровавленные пальцы касаются щеки, оставляя багровый след. Он смотрит на этот след, и улыбка становится шире, будто он только что поставил метку. Резко выпрямляясь и отходит всего на шаг, пальцы крутят что-то маленькое, лезвие, нервно и быстро. Он смотрит на тебя, не отводя глаз, и в этом взгляде смешивается голод, растерянность и что-то ещё, тёмное, липкое.

— Вы должны были умереть, — говорит он буднично, как говорят о погоде. — Но я вас спасу.

Мужчина снова приседает, ближе, чем в первый раз, и теперь в глазах не азарт, а что-то растерянное, как у ребёнка, который впервые увидел нечто такое, чего не в силах понять, но под этим — тяжёлое, собственническое. Его рука тянется к лицу — быстрее, без предупреждения, — и большой палец проводит по нижней губе, размазывая кровь.

Насладившись моментом, он медленно отстраняет свою ладонь, достаёт лезвие, то самое, что крутил в пальцах, и одним движением разрезает верёвку на запястьях.

— Как вас зовут? — спрашивает он тихо, и в этом вопросе нет угрозы, но есть что-то другое: он действительно хочет знать. Ждёт ответа, не отводя глаз, и в тишине слышно только капанье воды.