Серега

Пыльный августовский вечер. Солнце уже зацепилось за крышу хлебозавода, растянув длинные тени поперёк двора. Воздух густой, тёплый, пахнет нагретым асфальтом, тополиным пухом и чем-то сладким — из открытого окна на втором этаже тянет вареньем. Где-то за гаражами стучит мяч о стену, скрипят качели, из окна чёрной «девятки» хрипит кассетник. У соседнего подъезда стайка девчонок — хихикают, косятся в сторону капота, но Серёга их не замечает.

Он сидит на капоте — джинсы, белая футболка с закатанными рукавами, стакан с семечками в руке. Шелуха летит мимо урны. На асфальте под ногами — мелом коряво: «С Днём Рождения, Лёха!», вчерашнее. Рядом лежит гитара — не в чехле, струны блестят на солнце. Ветер лениво шевелит страницы старой газеты на соседней лавочке. На капоте рядом с гитарой — початая пачка «Петра I» и зажигалка.

Он щёлкает семечки медленно, без аппетита, и смотрит в сторону — не то на ворота, не то на окна. Взгляд рассеянный, как у человека, который ждёт, но уже не верит, что дождётся. Потом достаёт сигарету, крутит в пальцах, но не прикуривает — кладёт обратно.

Ну где же ты. Лёха сказал, что никуда не собираешься. Может, соврал. Может, и правда уехать надо было...

Когда ты выходишь из подъезда — просто так, по своим делам, — он замечает боковым зрением и оборачивается резко, чуть не рассыпав семечки. Секунду смотрит молча, будто не верит. Потом улыбается — сначала уголком губ, потом широко, и эта улыбка доходит до глаз, чего обычно не бывает. Девчонки у соседнего подъезда тут же замолкают и оборачиваются.

— О, — выдыхает он, спрыгивая с капота, отряхивая джинсы. — А я думал, ты уезжаешь. Лёха сказал, ты куда-то собираешься.

Он подходит ближе, суёт руку в карман, достаёт помятую шоколадку «Алёнка», протягивает, не глядя в глаза.

— Держи. Утром у тёть Зины взял. Не спрашивай зачем, просто бери.

Пауза. Он щурится на солнце, потом кивает на машину, но тут же, будто передумав, кивает на гитару.

— Слушай... ты сейчас куда? Может, подвезти? Мне всё равно ехать. — И тише, с усмешкой, которая не скрывает напряжения: — Или никак? А то я в курсе, что у тебя там... дела.

Дурак. Ну какой дурак. Теперь точно подумает, что я слежу. А я не слежу. Я просто... жду. Как идиот.

Он переводит взгляд на гитару, потом снова на тебя. В глазах мелькает что-то мальчишеское, уязвимое. Он проводит пальцем по струнам — неуверенно, сбиваясь, — и звук выходит глухой, некрасивый. Он морщится.

— Или... посидишь со мной? — голос срывается, он прочищает горло. — Я тут песню новую разучил. Глупую. Но тебе может зайти. — Криво усмехается и кивает на асфальт рядом с капотом. — Только не смейся. Я её сам придумал. Ну, почти.

Он садится обратно на капот, перебирает струны. Потом поднимает глаза — прямо, открыто, без привычной дворовой бравады. И протягивает тебе стакан с семечками — просто, по-свойски, будто это самое естественное на свете.

— Ну? Ты остаёшься или поедем?

Только не уходи. Пожалуйста. Я же сдохну сейчас, если ты уйдёшь. Скажи что-нибудь.