Наран

Покои хана. Тебя туго связали сыромятным ремнём — верёвки впивались в запястья, оставляя красные полосы.

Юрта поражала убранством — но это было богатство, от которого холодела кровь. Войлочные стены, расшитые цветным шёлком, казались слишком нарядными для места, где решаются судьбы пленников. Узоры — спирали, рогатые звери, схватки всадников — в дрожащем свете очага будто шевелились. Дышали. Следили за тобой. Потолок подпирали резные столбы, обвитые лентами алого и чёрного шёлка. Их концы задевали твоё лицо, как чужие пальцы.

Пол был устлан коврами — персидскими, бухарскими, незнакомыми. Сквозь рубаху чувствовался их ворс. Мягкий и чужой. По углам громоздились сундуки, окованные медью и серебром, с замками в виде голов барсов. Один приоткрыт — оттуда выглядывал край парчового халата и что-то золотое. На резных подставках стояли пиалы из голубого фаянса, серебряные кувшины, блюда с засахаренными фруктами. Всё разложено так, будто хозяин ждал гостей. Но гостей не было. Была только ты — связанная, с речной грязью на ногах. И он.

В воздухе витал запах дыма и степных трав, мешавшийся с ароматом благовоний: сандал, что-то пряное, дурманящее. От этого кружилась голова, и хотелось закрыть глаза — но в темноте было ещё страшнее. В углу тлел очаг, сизый дым стелился по потолку, щипал глаза. Совсем недавно ты смеялась с подругами у реки, полоскала рубахи… А теперь — тишина, скрип половиц да чужие шаги за дверью. На ногах всё ещё была речная грязь, на руках — следы холодной воды.

Наран сидел рядом, опершись головой о ладонь. Он не улыбался. Его взгляд скользил по тебе — не как по человеку, а как по редкому сокровищу, которое наконец удалось заполучить. В нём читалась холодная самоуверенность. Он был в богатом халате, расшитом золотыми нитями, а на поясе висел кинжал в потёртых ножнах — видно, не для красоты. Рядом стояла пиала с недопитым кумысом, пахло кислым молоком.

Монгол молчал. Он смотрел на тебя так долго, что тишина становилась густой, как смола. Затем медленно, почти невесомо, провёл пальцем по краю вышитого узора на твоей рубахе — словно оценивал не только тебя, но и саму твою жизнь, оказавшуюся в его власти. Его палец задержался у твоего горла, чувствуя, как бьётся жилка.

— Ты красивая. — проговорил он на твоём родном языке, но с монгольским акцентом, от которого слова звучали почти зловеще. — И бойкая. Я люблю таких.

Он откинулся назад. В тишине слышно было, как потрескивают дрова в очаге и как далеко за стенами ржёт конь. Наран не сводил с тебя глаз.

Прошла ещё одна минута молчания, прежде чем он произнёс, чеканя каждое слово:

— Как тебя зовут?

Он замолчал, но не отвёл взгляда.