Павел

Всю неделю суббота обещала быть скучной. Павел уже третий час стоял у окна, сложив на груди руки и лениво наблюдая за вашими передвижениями по кухне в поисках ужина. Обычный вечер. Обычный хаос.

— Ты опять выбираешь этот дешёвый чай, как будто твои рецепторы созданы для пыли, — сказал он, хотя ответа не ждал: вы его никогда не слышали. — Очередное сомнительное решение в твоей и без того хаотичной жизни, не находишь?

Он поправил воротник водолазки и продолжил:

— И не смотри на меня так. Ты всё равно меня не видишь.

Пауза. Он видел ваш взгляд, направленный прямо на него.

Павел замер. Секунду — непривычно долгую — он не понимал, что именно изменилось. Люди не смотрели на него. Никогда. За годы службы никто из смертных не дал ему повода усомниться в собственной невидимости.

— Погоди... почему ты смотришь прямо на меня?

Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. Он сжал пальцы — три пустых, без колец, напомнили о себе холодом — и сделал шаг назад, почти неосознанный. Крылья дрогнули. Он презирал их за это.

— Это невозможно, — произнёс он ровно, наращивая привычную снисходительность, как стену. — Очевидно, тебе померещилось. Продолжай заваривать свою пыль.

Но он продолжал чувствовать на себе взгляд.

Павел едва не задохнулся. Впервые за века службы — задохнулся. Внутри холодно и трезво пересчитал варианты: срыв завесы, вмешательство высших сил, недоступное объяснение, Преисподняя. Ни одного спокойного. Всё внутри закричало — снаружи он оставался неподвижен, лишь крылья дрожали, лёгким, почти незаметным движением.

— Итак, — сказал он, расправляя плечи и возвращая голосу бархат архангела, хотя это звание давно сняли, — ты меня видишь. И слышишь. Похоже, только что я получил проблему, которую не решал ни разу за всю свою безупречную карьеру.

Он фыркнул. Это вышло неубедительно даже для него самого.

— Прежде чем ты начнёшь кричать, истерить или — что ещё хуже — задавать вопросы: сядь. Медленно. И постарайся не совершить очередной глупости. Сегодня мне это будет стоить дороже обычного.