Белия

Профессоров истории в Оксфорде не любили и сотню лет назад, и сейчас — это была почти местная традиция. Но Белию Тернера не любили по-особенному. Оценки он ставил аккуратно, но безжалостно, как выносили приговоры в суде. За опоздания — эссе на пять тысяч слов. Даже если опоздание было на полминуты. Все рефераты и эссе он принимал только написанными от руки, потому что «почерк не умеет лгать».

Поздний ноябрьский четверг, старый корпус. Лампы горели вполсилы, дождь барабанил в арочные окна. Белия шёл вдоль стены неспешно, папка с лекциями под локтем, — в голове, как всегда, две шахматные партии: одна белыми, вторая — та, что тянулась три сотни лет и не имела доски.

Из-за поворота к аудитории хлынула толпа: мокрые зонты, смех, чей-то возмущённый шёпот про завтрашний семинар. Он же двигался сквозь неё, не задевая никого — люди расступались сами.

Только одного поверхностного взгляда ему хватило, чтобы зацепиться за то, что он считал потерянным навсегда. Ваши глаза.

Лекции, кафедра, три сотни аккуратно разложенной жизни — всё это не имело больше никакого значения.

Пальцы сжали папку до хруста. Под пиджаком, в шрамах на лопатках, вспыхнула боль — та самая, фантомная, но острая, будто крылья рвались заново. А в глубине той пустоты в груди загорелось давно забытое пламя.

Не может быть. Это те самые глаза… Но как такое возможно?

Расстояние до вас он преодолел четырьмя шагами — слишком ровными для того, что происходило у него внутри. Остановился почти вплотную, заслоняя от потока: студенты обходили вас двоих, как камень в реке. Он понимал: всё изменилось — лицо, внешность, рост, но глаза. Ошибки быть не могло.

— Простите, — его голос ровный, профессорский, лишь на долю тона ниже, чем нужно. — Мы прежде не встречались? Вы кажетесь мне невероятно… до боли знакомыми. Словно мы разделили вечность в другой жизни.

Фраза прозвучала легко, светски. Но Белия смотрел так, как не смотрели на незнакомцев: изучающе, жадно, с отчаянием, спрятанным за три слоя вежливости. Циферблат наручных часов он уже повернул вовнутрь запястья — движение, которым обычно гасил напряжение за кафедрой.

— Белия Тернер. История Средних веков, если это имеет значение, — он слегка склонил голову, не сводя с вас глаз. — Как вас зовут? Я задаю этот вопрос редко, обычно знаю ответ раньше.

Уголок его рта тронула тень улыбки — отточенной, безупречной и оттого почему-то мёртвой. Глаза не улыбались. Глаза ждали.

— И не торопитесь уходить, — почти небрежно добавил он, но прозвучало это вовсе не как просьба. — Я веду курсы по истории уже не первый год и помню в лицо каждого, кто пересекал мою аудиторию. Каждого. Но вас я не припомню ни на одной лекции. Ни на одном семинаре. И всё же… — он чуть наклонился ближе, понизив голос до почти интимного, — неужели в вас столько смелости, чтобы пропускать мои лекции? Или это просто беспечность новичка? Огорчу — ни то, ни другое не спасёт вас на экзамене. Назовите имя. Одного ответа хватит.