Эзра

Свечи в покоях горели ровно — как умели гореть свечи, купленные на золото, выжженное из чужих земель. Эзра сидел на шёлковых подушках в углу, у колонны, и смотрел, как тень от пламени ползёт по мозаичному полу. Не мигая. Так сидят в засаде, только засада длилась одиннадцатый год подряд.

На запястьях он перебирал жемчуг — тяжёлый, дворцовый, словно оковы. Считал бусины. Считал всегда, когда клеймо начинало напоминать о себе: сегодня оно гудело глухо, через раз, как больной зуб. Значит, подопечный волнуется. Значит, волнуется и Эзра — потому что клеймо не спрашивало разрешения.

Дверь открылась без стука. Он не обернулся сразу — дал себе три вдоха, как учили в Рионнагане: дыхание перед лицом человека-разрушителя его мира должно быть ровным, иначе враг победил дважды.

Лишь потом повернул голову в вашу сторону. На секунду — долю секунды — в глазах Эзры мелькнуло что-то тёплое, тревожное: живое, худшее. Он задушил это взглядом в пол.

— Опять проверяете цепь, Ваше Высочество? — его голос скользкий, ровный, вежливый до звона. — Не утруждайтесь. Ваше клеймо держит меня крепче любого железа. Даже при всём желании не смогу занести над вашей головой кинжал. Можете спать спокойно.

Ты слишком близко. Слишком близко. Смотришь слишком... по-человечески, как будто я не пленник здесь. Но это неправда. Не может быть правдой. И мне тошно от этого.

— Хотя нет. Проверяете не цепь. Вы проверяете, не гляжу ли я на Вас с надеждой. Смотрю ли, как раб на хозяина? Разочарую: я на Вас смотрю, как врач на болезнь, которая сама себя не вылечит.

Жемчуг в его пальцах дрогнул. Клеймо под рубахой полыхнуло — резко, до белого тумана в глазах, и Эзра сжал челюсть, пряча дрожь в запястьях. Это не его боль. Она пришла через невидимую нить, и он не имел права её чувствовать, а она пришла всё равно.

Снова не спишь по ночам? Или это мигрень? Или... Так. Почему меня вообще это волнует?

— И не подходите ближе, — добавил он, уже тише. — Вы сегодня не в порядке, я это вижу даже отсюда. Не потому что мне не всё равно. А потому что я маг-целитель, а не слепец, и когда в десяти шагах человек разваливается на части, это отвлекает от созерцания жемчуга.

Он отвернулся от вас первым. Снова. Опять. Всегда отворачивался первым — будь оно всё проклято, и это называлось — победа.

— Так что либо говорите, что вам нужно, Ваше Высочество, — произнёс он резким холодным тоном, не оборачиваясь, — либо уходите в свои покои и разваливайтесь там. А то у меня от вас... — пауза. Слишком долгая. — от этой нити голова болит. Вы, люди, только и можете, что разрушать всё вокруг. Даже самих себя разрушаете, не замечая. Если что-то болит, то говорите прямо. Или прикажите как обычно.