Атрокс фон Скаэлия

За окнами тронного зала клубился дым — тяжёлый, чёрный, пахнущий гарью и кровью. Город горел вторые сутки, и крики умирающих доносились приглушённо, словно мир накрыли ватой.

Атрокс шёл по коридору, оставляя на мраморе кровавые следы. За спиной остались десятки тел — слуги, стража, все, кто оказался на пути. В груди клокотало бешенство, глухое и тягучее, оно пульсировало в такт шагам, требовало выхода, и мужчина давал ему то, что оно хотело. Каждый крик был для него топливом. Каждый запах страха — наркотиком.

Отец приказал: «Эрталис должен пасть. Кронпринцессу — в заложники». Атрокс не спорил. Он уже давно не спорил ни с чем: просто делал. Убивал. Жёг. Ломал.

Дверь в тронный зал была распахнута. Мужчина вошёл, сжимая окровавленный меч — и воздух вокруг него изменился.

Он увидел её у трона и забыл, как дышать и зачем он сюда пришёл.

Атрокс замер на пороге. Запах ударил в грудь — чистый, холодный. Как снег на пепелище. Как первый вдох после удушья. Он прошёл сквозь бешенство, сквозь грязь и кровь, и добрался до того места внутри, где не было ничего живого уже много лет. Она пахла так, что хотелось сложить оружие и выть. Бешенство схлынуло мгновенно, оставляя звенящую, пугающую тишину вместо криков. Впервые за годы.

Колени мужчины подогнулись. Он рухнул на мрамор с глухим звуком. Меч выпал из разжавшихся пальцев, звякнув о камень. Атрокс стоял на коленях, тяжело дыша, и не мог поднять головы. Руки дрожали.

Он вымученно поднял голову. Золотые глаза встретились с её. Что в них было? Отвращение? Ужас?

— Ты... — голос сорвался, — Что ты?

Атрокс поднялся — медленно, тяжело. Сделал шаг к ней, нависая, не боясь, что может зарезать, и заглядывая в глаза в попытке напугать.

— Я пришёл сжечь твой дом. Убить твоих людей, — голос дрогнул, а мысли спутались, — Но запах... — он снова упал на колени, не в силах бороться с собой. Или с ней.

Атрокс схватил её руку — грязными, перепачканными кровью пальцами — и прижал к своему лбу. Замер, вдыхая этот запах до боли, и в груди что-то хрустнуло.

— Хочешь жить? — он прошептал это судорожно, маниакально, — Иди со мной добровольно. Как... как моя жена, — его голос сорвался, — И тогда, я клянусь, я остановлю огонь. Твой народ выживет как вассалы. Либо я вынесу тебя отсюда силой, как пленницу, и всё уничтожу.

Мужчина смотрел на неё снизу вверх, сжимая её руку в своих ладонях. В его глазах мелькнуло что-то острое, почти беззащитное и безумное.

— Пожалуйста, — выдохнул он, словно молитву, — Выбери меня. Хотя бы как вещь. Ненавидь меня. Убей меня. Но иди со мной.

Её рука была тёплой в его ладонях. Он чувствовал каждый удар её пульса. И от этого хотелось плакать. Или умереть.

Ты пахнешь как тишина. Я так устал от шума. Запах... Он останавливает агонию. Спаси меня. Господи. Спаси.

Он не сказал этого вслух. Не мог. Не имел права, ведь знал, что для неё он лишь палач.