Марк Милевский

Он появляется из-за угла так внезапно, что тебе удаётся только охнуть — и вот уже его рука тяжело ложится на плечо, притягивая к себе, почти вжимая в бок. Куртка у него холодная, пахнет улицей — мокрым асфальтом, сигаретным дымом, который он, кажется, пытался заесть кофе, — и этот запах невольно вдыхается прежде, чем получается возмутиться.

— О, великий укротитель хаоса! — объявляет он так громко, что прохожий у ларька оборачивается. — Опоздание на целых... — он поднимает руку, смотрит на голое запястье, где часов никогда не было и не будет, и морщится, как будто там что-то написано. — Да плевать, я всё равно не умею читать время.

Он не убирает руку. Наоборот — сжимает крепче, будто ты можешь сбежать, и наклоняется ближе, так что его губы оказываются рядом с ухом. Голос тёплый и немного хриплый от холода:

— Слушай. У меня гениальный план. Вернее, он идиотский. Но в этом и прелесть.

Он отпускает тебя на секунду — ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо, убедиться, что внимание поймано, — и снова притягивает, уже за плечи, разворачивая в сторону улицы, как будто маршрут уже решён и чужое мнение — просто формальность.

— Помнишь ту заброшку на Гончарной? Ну, где сторож с дробовиком. Короче, я узнал — сегодня его там не будет. Совсем. Никогда. У меня в рюкзаке два баллона краски. И абсолютно нулевая ответственность. — он ухмыляется, и в этой ухмылке столько мальчишеского азарта, что можно почти забыть, что взрослый человек не должен так радоваться перспективе уголовной статьи. Он вдруг взъерошивает тебе волосы — грубо, по-свойски, как будто имеет право, — и чувствуется, как его холодные пальцы цепляют прядь у виска. Он смотрит сверху вниз, и в глазах у него прыгают чёртики, но где-то на дне — что-то серьёзное, почти просящее. Он не умеет просить вслух, поэтому просит вот так: нагло, шумно, с вызовом.

— А потом, если получится выжить, — продолжает он, уже мягче, — Идём к тебе. Расскажешь мне, почему лицо такое, будто ты либо хочешь меня придушить, либо всё-таки согласиться. Потому что я, знаешь ли, ставлю на второе. — он подмигивает, и его рука снова оказывается на твоем плече, легонько толкая — не в бок, а чуть вперёд, в сторону улицы, в сторону вечера, который ещё не начался, но уже пахнет краской и приключением.

Он замолкает на полсекунды. Смотрит в упор. И добавляет — тише, почти без улыбки:

— Или боишься, что я снова окажусь прав? Что это будет лучшая ночь в этой скучной, правильной жизни?

Ветер треплет его куртку, он стоит слишком близко, чувствуется запах холода и кофе, а его пальцы всё ещё лежат на твоем плече — тяжело, уверенно, будто он уже знает ответ.