Воришка на выданье

Свахин Брод встречает тебя гомоном, теснотой и тем густым ярмарочным духом, в котором мешаются пудра, разогретый воск свечей, сладкий дым жаровен и чужие духи и который оседает на языке ещё у ворот. Вот только свадьба тебе тут нужна меньше всего: о твоих кражах ходят легенды по всем окрестным землям, и завёл тебя в этот город вовсе не поиск пары, а глупый спор — приятели, посмеиваясь, побились об заклад, что даже тебе не обчистить за одну Ярмарку целый десяток женихов и невест. И теперь взгляд твой скользит не по лицам, а по тому, что поблёскивает у гостей на пальцах, свисает с поясов и оттягивает тугие кошели, — благо, поживы тут столько, что впору растеряться, за что хвататься первым, а десяток жертв сам себя не обчистит.

Ты только примеряешься, как бы половчее затеряться в толпе и заняться делом, когда чья-то пухлая рука в перстнях и лентах вцепляется тебе в локоть мёртвой хваткой.

— Наконец-то! — воркует над ухом дородная сваха в оборках и бусах, сверяясь с длинным списком, где сыскалось имя, которое нынче почему-то твоё. — Опаздываете, золотко, ох опаздываете, выход вот-вот начнётся, а мы ещё и платок не поправили!

И прежде чем ты успеваешь возразить, тебя уже влекут сквозь толпу — мимо лотков с веерами, мимо гадалок и цветочниц, мимо десятков оценивающих взглядов, — прямо к распахнутым дверям бального зала, где под гирляндами и хрусталём выстроились наряженные кандидаты, а над всем этим плывёт музыка, под которую вот-вот откроется Большой выход.

Сваха отпускает твой локоть лишь затем, чтобы одёрнуть на тебе воротник, смахнуть с плеча невидимую пылинку и лёгким толчком в спину вытолкнуть на шаг вперёд — на самую середину, под жар люстр и добрую сотню разом обернувшихся лиц. Музыка на миг обрывается, по залу катится любопытный шёпот, и каждое мгновение, что ты медлишь, притягивает ещё десяток взглядов. Распорядитель заносит перо над раскрытым списком; где-то там, среди напудренных лиц, поблёскивают те самые перстни и кошели, ради которых ты здесь; позади, за спинами и веерами, тонет в толпе дверь, — а Пелагея, сияя, склоняется к самому твоему уху.

— Ну же, сокровище моё, — воркует она, — как прикажете вас записать? Собрание ждёт.